А надо вам сказать, что сам Григорий Чхартишвилли, или, если угодно, Борис Акунин, об истории появления доработки пьесы Чехова поведал следующее.
Летел он как-то в самолете из Москвы в Токио. В его распоряжении находились книга классика, – подозреваю, что в зеленом переплете, из потрепанного собрания сочинений, том девятый, ноутбук, – опять же подозреваю, что с полными аккумуляторами, и девять часов свободного времени. Такая занятная во всех отношениях комбинация: пьеса с довольно странным для ее содержания подзаголовком “комедия”, высокопроизводительная пишущая машинка, и пристрастие талантливого литератора к детективному жанру вылилась, на ужас критикам и радость театральным режиссерам, в нечто совершенно невообразимое. Акунин учинил “Чайке” небольшой upgrade, – дописал еще два действия, причем второе из них составлено из семи “дублей”. Для тех, кто в средней школе вполне закономерно прошел мимо чеховских драматургических произведений, в начале книжки помещен оригинальный текст, и
только затем – акунинский. Ядовитый конгломерат выдержал уже два переиздания, – первое расхватывали как мясные пирожки на вегетарианском званом ужине, его однозначно не хватило на всех желающих.
Если пьесу в четырех действиях Чехова “Чайка” комедией можно назвать только по воле автора, но никак не собственному разумению, то пьеса в двух действиях Акунина “Чайка”, – это даже не комедия, – фарс, переходящий в полнокровное издевательство над причинно-следственными штампами герметичного детектива. Конечно же Константин Григорьевич Треплев, двадцати семи лет, не застрелился, – его убили, – и мотивы были у всех гостивших тем ненастным вечером в поместье Сорина. Чем дальше в разъяснения кому и зачем понадобилось выстрелом в голову из револьвера разбрасывать мозги начинающего писателя по зеленому ковру, тем больше мотивы напоминают бред сумасшедшего. Чего только стоит версия, о гомосексуальной связи между Треплевым и Тригориным, и, если можно так выразится, превентивной мести из ревности! – чьей именно мести – я умолчу, чтобы не портить удовольствие от поглощения книги. На сцене же весь этот балаган ошеломительных догадок должен смотреться гомерически смешно, и гораздо более естественней, чем в печатном виде, – театральной публике не привыкать к современной трактовке классических произведений, где Гамлет запакован в костюм немыслимой расцветки и нюхает собственные носки, Хлестаков разряжен в лохмотья, а монологи произносит со второго яруса барачных нар. Но в случае с Акуниным такого витийства не требуется, все можно обставить очень по чеховски, зябко, сентиментально, – Петр Николаевич, Илья Афанасьевич, Борис Алексеевич, турецкий диван, лампа под колпаком, полумрак. Вот только Евгений Сергеевич, врач, на вид совершенно безобидный, прописывающий исключительно валерьяновые капли, оказывается из рода тех фон Дорнов, что, приехав в Россию, обрусели и превратились в Фандориных и Фондорновых, а с ними без детективных историй и кровавых происшествий не обходится – фатум, знаете ли.
В общем, книжка получалась занятная. Для полноты картины стоит еще сказать, что Акунин, судя по всему, – неисправимый японист. Во всех его книгах, даже из рафинированно русской серии о христовой невесте Пелагии, проскальзывают тонкие восточные нотки; впрочем, это сложно поставить ему в вину. С “Чайкой” тоже, разумеется, не обошлось, – достаточно вспомнить композиционно очень похожий рассказ Рюноске Акутагавы “В чаще”. Видимо, корни семеричного детективного сюжета располагаются где-то невдалеке от ствола криптомерии, трупа, лежавшего на сухих бамбуковых листьях, и затерявшегося меча. Кстати, погружаясь в трясину изучения различных внутрилитературных реминисценций можно приметить невдалеке томик Стоппарда “Розенкранц и Гильденстерн мертвы”, сорокинского Чехова-3 и еще несколько похожих занятных вещиц. Но хоть материал и благодатный, – такое гробокопание в исследовательских целях – весьма сомнительное удовольствие, не идущее ни в какое сравнение с банальным удовольствием от погружения в извивы семь раз подряд изрядно закрученного микросюжета.
