Мы познакомились с Игорем на ноябрьской демонстрации: я была тогда студенткой, а он служил в том же городке под Хабаровском. Было все — и стихи, и письма, и короткие встречи в увольнении, и вгляды, полные любви и теплоты. А потом мы поженились и переехали в Таджикистан. У нас родился сын.
Но вот уже слышны отголоски войны. Муж уезжает в Украину — устраиваться. Война застала меня одну в чужом городе. Воспоминание о том кошмаре — арык, полный воды, и цель — доползти по нему до аэродрома с годовалым малышом.
К нашему приезду Игорь устроился на химзавод. Обычно он не задерживался с работы, но в тот вечер я ждала его нервничая: сердце чувствовало беду. Ночью мне сообщили, что взорвался цех, в котором работал Игорь. Все сгорели заживо. Но я не могла поверить, все твердила, что он жив. И он действительно чудом уцелел, но жизнь для него остановилась. Он страдал, оплакивая погибших, замкнулся в себе. А как-то произнес ужасную фразу: “Смерть не захотела меня принять тогда, но она хитра и коварна и приготовила для меня более страшные испытания”.
Вскоре я стала замечать неестественную бледность у Игоря. Отсутствие аппетита, постоянные боли, высокая температура, шишки на теле… Диагноз прозвучал как приговор — рак лимфосистемы. Надежды нет, ему осталось полгода жизни.
Началось интенсивное лечение — облучение, химиотерапия. Я прочла все книги по онкологии и стала готовить сама разные настройки и отвары. Перед сном я рассказывала мужу истории о будущей прекрасной жизни, отгоняя все мысли о смерти, которые часто приходили ему в голову. Я стала для него всем — и доктором, и сиделкой, и психологом, и просто другом. Со времени постановки диагноза прошло почти шесть лет, по мнению врачей, невероятно много. Болезнь еще не побеждена, но она отступила. А я верю и люблю.
Анна Р.
